Вышел на ночь глядя за солью для посудомойки и увидел еще издалека сутулого, очень грустного пса, которого с поздней осени время от времени встречал на улице. Черный, тощий, он всегда тащился, будто попрошайничал, за пожилой теткой с другой черной собакой (очевидно, домашней: пушистой, довольной). Хвост опущен, уши прижаты, ошейника нет. Я время от времени вспоминал об этой псине — когда был мороз минус двадцать или когда метель мела. Потом встречал снова и думал — ну, живая, хорошо.

В общем, нагнал я этого пса и эту женщину. Вдруг слышу — тетенька подбадривает костлявую собаку: «Давай, давай, иди, моя хорошая». «Ваша, что ли?» — спрашиваю. — «Моё, всё мое добро», — кивает на бодрую собаку перед собой — и на унылую сзади. «Просто очень старая. Трудно ей».